Ключевые теги

Реклама

Реклама

Проблема изображения темы Холокоста в романе Эли Визеля «Легенды нашего времени»

Проблема изображения темы Холокоста в романе Эли Визеля «Легенды нашего времени»Разделы: Размещена 10.01.2016. Последняя правка: 08.03.2016. УДК 82(569.4) Тема Холокоста на сегодняшний день стала одной из ведущих как в современной мировой еврейской, так и в израильской литературах. Именно она является одной из много сторонних и проблемных, так как впитывает в себя не только личные переживания тех, кто столкнулся лицом к лицу с Катастрофой европейского еврейства, но и ставит проблему толерантности и отношения к ней разных наций и народностей. Тема Холокоста в произведениях Эли Визеля является ведущей так как автор является не только лауреатом Нобелевской премии, но и сам непосредственно пережил Катастрофу, находясь во время Второй мировой войны в фашистских концентрационных лагерях. Задачей нашего исследования является необходимость сделать литературоведческий анализ его романа "Легенды нашего времени" и проследить, как в нем раскрывается сложная проблема отражения Холокоста - Катастрофа европейского еврейства. кроме того, мы считаем необходимым обратиться к вопросу проблемы толерантности и раскрыть ее на примере сюжета и образов этого произведения. Повесть «Легенды нашего времени» -  личные размышления Эли Визеля целиком и полностью посвящена проблеме Катастрофы.  европейского еврейства.

фактически по своей жанровой структуре роман "Легенды нашего времени" - это документальный роман-воспоминаний и размышлений, в котором сюжет вмещает в себя котороткие эпизоды из того, что было пережито самим автором и о чем он хочет в первом эпизоде романа отчитаться перед раввином и просит у него благословения на этот труд: «…чем больше я живу, тем больше знаю, что немного мы можем сделать для мертвых; и это немногое мы все-таки можем сделать ради них, если не ради самих себя, - оставить их в покое , не переносить на них свою собственную виновность. Нам нравится думать, что мертвые обрели вечный покой, не будем же его нарушать. Будить их опасно» [1, с.186] В своем произведении при изображении темы Холокоста, автор прежде всего создает сюжетную линию, которая ведет его от реальных событий, в которых он жил, в царство "мертвых", в ту реку прошлого, которая не дает ему возможности забыть то, что с ним происходило. «Как изгнанник, как человек со стороны, я искал свое прошлое и не находил его. Почему так тихо перед синагогой Талмуд-Тора? И перед синагогой Махзикей-Тора?

И перед Вижницер штибел? Я ходил по заброшенным синагогам, где были свалены в кучу покрытые пылью священные книги. Самой старинной, самой большой синагоги не существовало больше: ее, отступая разрушили немцы. На ее место поставили мемориальный камень. Я не верил себе, я искал в этих неизменившихся и обезличенных зданиях Калмана-каббалиста, Моше-сумашедшего, Шмуклера-царевича, Лейзера-толстяка, искал своих союзников, своих идолов, тех, кто был для меня живой загадкой. Никого, исчезли бесследно… Пустынна теперь Еврейская улица, когда-то такая оживленная, такая шумная. Она переменила имя. Теперь она называется «улица Депортированных».

Кто кого депортировал? Куда, почему? Никто об этом не спрашивает. Прошлое похоронено. Надо жить. А главное – забыть. Я встретил своего учителя по начальной школе: мое имя ничего ему не сказало. Я разговаривал с соседкой, которая заходила к нам каждый день: она меня не вспомнила.

Когда-нибудь добрейший обыватель посмотрит с удивлением на название этой торговой улицы и скажет совершенно невинно: «Улица Депортированных? По-моему это были евреи» он скажет это неуверенно. Он уже и сейчас в этом неуверен. Он одержим забвением. Евреи депортированные из Сигета, были не из Сигета… Если бы они вернулись, их бы изгнали снова…» [1, с.147-1487] на фоне всеобщих воспоминаний писатель обращается к своей семье. при этом проблема религиозности и секуляративности в еврейском обществе приобретает здесь особую окраску. писатель пытается, с одной стороны, подойти к хасидизму как к прошлому еврейского народа, а, с другой, подчеркивает, что он находится не в средневековье и что проблема Устной Торы тесно переплетается с проблемой Холокоста и становится единой его частью, определяет толерантность еврейского народа как по отношению к другим народам, так и по отношению к единоверцам.

И на фоне всеобщих воспоминаний писатель обращает свои взоры к своему отцу: «Но мой отец, будучи иудеем, не был фанатиком. Напротив, он утверждал, что дух должен быть открыт явлениям внешнего мира. Он жил в своем времени. Он отказывался жертвовать настоящим для непрозреваемого будущего, каким бы оно ни было. Он любил простые житейские радости и не считал собственное тело врагом…Он был любознательным и терпеливым и ходил к хасидам потому, что любил их песни и рассказы, не желая, однако, подобно им, заточить свой разум в систему…. Отец полагал свое честолюбие в том, чтобы сделать из меня не святого, а человека. «Твой долг побеждать одиночество, а не усугублять его и не прославлять» - говорил он мне. И еще: «Богу, может быть и нужны святые, но люди могут без них обойтись». [1, с.17-18] Автор особое внимание акцентирует на образе своего отца, который для него является примером того, каким в действительности должен быть человек.

при этом эта тема обращает Эли Визеля непосредственно к древности еврейского народа и подчеркивает роль сына коэна в его истории. также как и рембрантовский герой, Эли Визель преклоняет колени перед лоном иудаизма и даже в мечтах видит жизнь. Вместе с тем, обращаясь к иудаизму именно как к философии, пытающейся разрешить все проблемы мира, Эли Визель подчеркивает, что самое страшное – это садизм, так как он убивает все живое в человеке, превращая его в животное. «лицо его, мертвенно - бледное, в синяках и кровоподтеках, было страшно; агония бессловесна. Пересохшие губы чуть заметно шевелились.

Я различал смутное бормотание, но не слова. Возможно, в эту минуту он выполнял свой долг отца, объявлял мне свою последнюю волю, а может быть, открывал свои взгляды на историю, познание, бедствия мира, на свою, на мою жизнь. Никогда я этого не узнаю. Не узнаю, было ли у него на устах имя Предвечного, и славил ли он Его, несмотря на все, что было, или напротив, из-за всего, что было, освобождался от Него. Из-под набрякших полуопущенных век он смотрел на меня, как теперь мне порою кажется с жалостью. Он уходил и ему было больно оставлять меня без опоры в мире, который он желал бы видеть иным для меня, для себя и для всех людей как он и я.» [1, с.19] Эли Визель, углубляясь в свои воспоминания, обращается к образу Вечного Жида – Агасфера: «Никто не знал, ни как его зовут, ни сколько ему лет. Может он не имел ни имени, ни возраста…

Своим поведением, ученостью, разнообразием и противоречивостью позиций он стремился воплотить неизвестность, неуверенность…Ему нравилось переставлять неподвижные точки, разрушать то, что казалось прочным; он упрекал Бога за то, что Он изобрел вселенную…. Он говорил хорошо и много. Он владел тремя десятками древних и новых языков, в том числе венгерским и хинди.

По-французски он говорил прекрасно, по-английски – безукоризненно, а идиш его всегда принимал акцент любого собеседника, Зохар и Веды он читал наизусть. Вечный Жид – он чувствовал себя дома в любой культуре.» [1, с.106-107] Вечный Жид - Агасфер проходит через всю историю еврейского народа и отражается в каждом поколении. Эли Визель подчеркивает, что традиция еврейского народа проходит сквозь века и передается от отца к сыну, поэтому он обращается к образу еврея из Сарагосы, в семье которого тайно передавали информацию о том, что его предки были евреями. Писатель проводит мост между прошлым и будущим, поэтому он обращается к образу еврея из Сарагосы, которому от предков был завещан свиток и который после долгих мучений все-таки осознает, что он еврей: « - Я ведь вам еще не сказал, как меня зовут. Он помолчал для вящего эффекта, и в глазах его засветилось добродушно-лукавое выражение: Меня зовут Моше бен Абрахам, Моше сын Абрахама.

»[1, с.88] Но главное к чему стремится Эли Визель – это соединить прошлое и настоящее посредством Торы и Вавилонского Талмуда. Именно для этого он встречается с раввином, который его благословляет: « - Все это не так просто, рабби. Некоторые события происходят на самом деле, но они не истины. А другие истинны, хотя никогда не происходили. Вот и все, что я мог сказать. Достаточно ли? Я не знал. Рабби ничего не возразил.

Он долго смотрел на меня, а потом его лицо опять просветлело, и он попросил меня подойти ближе. Я подошел.  - Ну, -  сказал он, - внук Довида Фейга не должен уйти с пустыми руками. Подойди, я дам тебе мое благословение.» [1, с.15] Рисуя трагедию еврейского народа периода Холокоста, Эли Визель вместе с тем подчеркивает, что истоки его возрождения несет в себе образ Бога, дарующий народу Десять Заповедей на горе Синай. Холокост для писателя это проблема, которая связана в первую очередь с разрушением Иерусалимского Храма в 548 году до н. э. Эли Визель стремился показать, что он прошел через сердце каждого еврея на протяжении двухтысячелетней истории. народ стремился сохранить свою веру, которую он впесал Агадой в Вавилонский и Иерусалимской Талмуд. Холокост в сердце каждого еврея прошел через юдофобию к ХХ веку и второй мировой войне, но, по мнению автора, это в первую очередь обращение к истории еврейского народа. 1. Визель Э. Легенды нашего времени.

– Иерусалим: библиотека-алия, 1990 – 373c. 2. Михман Д. Историография Катастрофы (еврейский взгляд) - Днепропетровск: "Дива", 2003 - 448с. 3.Холокост. Энциклопедия., под ред. У. Лакера - Москва: РОССПЕН, 2005 - 808с. Рецензии: 2.03.2016, 7:52 Рецензия : Тема интересна и актуальна. Однако статья нуждается в доработке и стилистической вычитке. Проблема, означенная в названии работы, не раскрыта.

Отсутствуют выводы автора, библиографический список слишком мал для научного материала. Комментарии пользователей:

Просмотров: 272